Сталиногорск 1941

поисковый отряд «Д.О.Н.» Тульский областной молодежный поисковый центр «Искатель»

Новые фотографии и иллюстрации:

Статьи

Главная » Статьи » Освобождение » Факты, оценки и мнения

Симонов К. М. Дорога на Запад (Михайлов — Епифань — Богородицк)

К. М. Симонов
специальный корреспондент «Красной звезды»

Старый тракт из Рязани на МихайловЕпифань Богородицк. Старинные русские города, названия которых записаны еще в летописях времен татарского нашествия. Древняя, родная русская земля, сердце России.

Русские войска снова идут по этим старым дорогам, изгоняя чужеземцев, опоганивших и испепеливших все, что нами, нашими руками, возведено, на этой земле.

Все чаще на дороге попадаются немецкие танки, транспортные машины, грузовики, мотоциклеты, штабные машины, орудия.

 

Михайлов. Город разбит артиллерией. Ни в одном доме нет стекол. Ясли, городская библиотека, школа — все загажено. На полу валяются обломки обгоревшей мебели, обожженные листы книг. Немцы осквернили город, но сжечь не успели! В жестоком бою стремительным натиском части генерала Голикова [прим.: 10-я армия — «Сталиногорск 1941»] обошли город с двух сторон и ночью, в трескучий мороз, пошли на штурм. [Прим.: город Михайлов был освобожден в ночном бою 7 декабря 1941 года силами 330-й стрелковой дивизии полковника Г. Д. Соколова — «Сталиногорск 1941»] Немцы не выдержали и бежали после яростного ночного уличного боя. В каждом дворе остались их машины. По улицам рассыпаны пачки документов, задрав к небу стволы, стоят на перекрестках брошенные зенитные орудия. У оврага, на задворках, полузанесенные снегом торчат жерла 8-дюймовок. Помпы даже не успели вынуть замки у большинства орудий. Рядом валяются ящики с неизрасходованными снарядами.

Несмотря на приказ Гудериана, немцы не успели сжечь большинство брошенных ими машин. Иные из них только наспех попорчены, иные совсем целы. Трупы немецких солдат и офицеров валяются вперемежку с разбросанным снаряжением, с кучами ворованных вещей, с расстрелянными гильзами, дневниками, письмами, — великим множеством чужим языком исписанной бумаги. [Прим.: см. например, дневник старшего ефрейтора 5-й роты 35-го мотопехотного полка 25-й моторизованной пехотной дивизии Германа Шварца: «4-я танковая дивизия очень рьяно выполняет приказ об уничтожении всего, что не может быть захвачено с собой. Полевые кухни, наполненные продуктами питания, дорогостоящие консервы взлетели на воздух. Тяжелые, совершенно новые грузовики, четырехосные броневики, большое количество машин и танков уничтожено. Миллионные ценности взлетели на воздух.» — «Сталиногорск 1941»]

Еще до сих пор в городе, то в одном, то в другом подвале, вылавливают спрятавшихся немцев. Они пытаются уйти, переодевшись кем угодно — красноармейцем, рабочим, даже женщиной. Они пытаются уйти, но уйти уже некуда. Они могут бежать дорогами и полями на юго-запад 10, 15, 50, 100 километров, — они уже не догонят своих частей, которые катятся все дальше и дальше — на Гремячее, Епифань, Богородицк.

Метель и гололедица. Дорогу беспрерывно заметает, она еле видна. Черными пятнами прямо на дороге, справа и слева от нее виднеются кинутые немцами машины, танки, броневики. Их бросали по разному поводу: потому что они отказались служить, потому что не хватало бензина, потому что они застряли в снегу, потому что испортилась какая-то мелочь, которую некогда исправить, некогда, ибо русские идут по пятам и не дают передышки.

Особенно много брошено транспортных машин, которые возили хваленую немецкую мотопехоту. Можно себе представать, какая волчья грызня шла на этой дорого из-за каждого места, в каждой исправной машине. [Прим.: см. например, дневник старшего ефрейтора 5-й роты 35-го мотопехотного полка 25-й моторизованной пехотной дивизии Германа Шварца за 7 декабря 1941 года: «Отступление проводится лихорадочно. Наше солдатье уже впадает в панику. Каждый хочет со своей машиной удрать первым, поэтому получается пробка и это продолжается еще больше» — «Сталиногорск 1941»]

 

Гремячий — широко раскинувшееся вдоль дороги старинное село. У въезда в него, прямо вдоль домов, целой полосой тянется наспех вырытое немецкое кладбище. Несколько сот березовых крестов с касками, с вкривь и вкось исписанными черной краской железными и деревянными дощечками.

Так они хоронили во время наступления.

Отступая, они уже не успевали ставить этих крестов. Скрюченные трупы валяются по обочинам дорог...

Но довольно о них, о них не стоит говорить! Собаки нашли свою собачью смерть, все правильно. А кресты — эти кресты мы выроем и вышвырнем с дороги вместе с касками, которые повешены на них, вышвырнем потому, что мы уважаем солдата и солдатскую смерть, но у нас нет и не будет уважения к ворам и убийцам, — ни к их воровской смерти, ни к их грязным могилам. Мы их сюда не звали, пусть не рассчитывают ни на пощаду при жизни, ни на память после смерти.

В том же Гремячем односельчане еще не успели похоронить только что снятых с виселиц 15 своих родных и соседей. Эти люди не хотели быть холуями у немцев, они вели себя с достоинством русского человека, и этого было достаточно для того, чтобы немцы их повесили и не давали снять с виселиц их трупы до самого своего ухода.

 

Город Епифань. Вернее, то, что было городом Епифанью, и то, что будет городом Епифаныо. Да, будет, потому что исчезнет с земли вся эта немецкая сволочь, все эти убийцы, мародеры и насильники, а русские города, разрушенные ими, восстанут из праха, как они восставали уже не раз, и будут стоять еще века на тех самых местах, где они уже веками стояли.

Но сейчас Епифани нет. Среди огромного пожарища высятся только несколько остовов полуразрушенных церквей. Темнеет. В полутьме по развалинам еще бегут то здесь, то там низкие языки пламени. Пахнет гарью, — через город почти невозможно проехать. И все-таки вслед за нашими войсками люди пришли на пепелище, они стоят, сжимая кулаки, глядя на развалины города сухими от ненависти глазами. Они возвратились сюда жить и работать и, пока они не построят этого города вновь, они будут работать на этих развалинах. Немцы не могли осилить нас огнем своих орудий, они не остановят нас и пожарами наших городов.

 

Велик и вынослив русский народ. Велик, вынослив, но в то же время и страшен в гневе. Я проехал по опустошенным дорогам, по выжженным деревням, по местам, где чаша страданий, кажется, перелилась через край, и все-таки я видел мало слез. Когда очень ненавидишь — у тебя мало слез. Когда хочется мстить — не хочется плакать. Когда рядом с пепелищем родного дома видишь труп заклятого врага — не слезы, а ярость подступает к горлу.

Десятый день с жестокими боями идут вперед части генерала Голикова. Алферьево, Серебряные Пруды, Михайлов, Гремячий, Епифань — на некоторых участках наши дивизии за эти десять дней прошли 200 километров. Каждый день — 20 километров отвоеванной, своей, родной, политой кровью русской земли.

За Епифаныо немцы вырыли окопы, сделали эскарпы, облили их скаты водой — все напрасно, бойцы ринулись вперед, и окопы были захвачены, эскарпы пройдены, обледенелые скаты взяты штурмом, беспощадным штыковым уларом. [Прим.: Епифань была освобождена в боях 13 декабря 1941 года силами 1086-го и 1088-го стрелковых полков 323-й стрелковой дивизии 10-й армии; в братской могиле числится 398 погибших бойцов и командиров Красной армии — «Сталиногорск 1941».]

Под Гремячим немцы бросили в бой танки и бронемашины — пехота остановилась, но стойко встретила их удар, отбила и пошла дальше. Рязанские, пензенские крестьяне, тульские и горьковские рабочие, люди, оставившие свои дома и семьи не для того, чтобы отступать перед ненавистным врагом, шли вперед, по бездорожью, по гололедице, сквозь метель и ветер, пробивая себе путь от хаты к хате, от деревни к деревне, от города к городу. [Прим.: немецкий опорный пункт в Гремячее был взят 8−9 декабря 1941 года силами 1103-го стрелкового полка 328-й стрелковой дивизии 10-й армии; в братской могиле села Гремячее лежат 224 бойца вместе с командиром полка майором И. М. Талубьевым — «Сталиногорск 1941».]

Ночь. Сквозь вьюгу видно, как по всему горизонту полыхают громадные зарева пожаров. Немцы, уходя, жгут, жгут все, что могут, все, что успевают, все, что им попадается под руку. Мы движемся все дальше по дороге па юго-запад. Теперь уже совсем близко перед глазами громадное зарево пожара — это горит Богородицк.

 

Короткая остановка в деревне Кондуки [прим.: ныне в Узловском районе Тульской области, в 13 км западнее Епифани — «Сталиногорск 1941»]. Все сожжено, отсюда немцы ушли только несколько часов тому назад. Пожар еще крутит свои огненные языки над домами. В стороне, на пригорке, четыре дома, нетронутые огнем. Сюда сбились все, кто остался в живых в этой деревне. Обмороженные, голодные, с грудными детьми на руках женщины, двое суток ночевавшие в поле в стогах и сугробах, сквозь разбитые стекла смотрят на догорающие остатки своих жилищ.

Седая старуха с обидой в голосе требует, чтобы мы подождали, пока она сварит картошки.

— Они и картошку-то хотели сжечь, ироды, — говорит она. — Дверь погреба открыли, хотели, чтобы она сгорела, да она, вот, накось, выкуси, не сгорела. Не сгорала, да и все тут, моя картошка. Останьтесь, милые, покушайте, — небось, как и мы, по холоду сколько дней идете. Сейчас я вам стол помою, не садитесь за него, поганый он. Они, как придут, так сейчас лампу зажгут, разденутся и на стол голой задницей, вшей давить. Манька! — кричит она девчонке, — принеси нож, я стол ножом поскребу, а то совсем загадили паршивцы, русскому человеку сесть за него тошно. [Прим.: см. также, например, интервью жителя деревни Ново-Яковлевка В. Т. Кортукова: «На досуге они [немцы] в карты играли и вшей били. Очень нахальные немцы были: бывало, сидит в доме и при всех прямо ножом вшей с себя смахивает.» — «Сталиногорск 1941».]

 

После Кондуков — Колодезная [прим.: деревня Колодези Богородицкого района Тульской области, в 10 км к северо-востоку от Богородицка — «Сталиногорск 1941»]. Отсюда немцы ушли еще позже, совсем недавно. Те же обгоревшие трубы, то же пожарище, те же дрожащие от холода, сбившиеся в сараях и среди развалин женщины и дети.

К командиру приводят двух немцев. Их только что поймали за соседними домами. Не успев бежать, отчаявшись спастись, они, в своей поистине волчьей ненависти, решили дожечь то, что не успели сжечь их собратья. Их поймали с горящей соломой в руках.

Разве можно назвать нелепыми этих убийц и поджигателей, да и вообще, разве применимо к ним какое-нибудь человеческое слово? Пуля в лоб — единственное, чего они заслуживают.

[Прим.: см. например, дневник старшего ефрейтора 5-й роты 35-го мотопехотного полка 25-й моторизованной пехотной дивизии Германа Шварца: «Приказано так же сжигать без остатка все оставляемые нами населенные пункты... Это самая жестокая из всех войн, которые когда-нибудь велись. Все гражданское население лишается крова и пищи и обрекается на замерзание и голод. Нам, однако, нет основания для пощады, если подумать,что русские беспощадно бомбят все населенные пункты, в которых размещаемся мы — немецкие солдаты. Если при этом бывают убитые, то это как правило, из гражданских. Они обращаются со своими людьми не лучше, а наоборот могут взять первенство.»; из дневника неизвестного солдата 35-го полка 25-й моторизованной пехотной дивизии: «Нужно создать безлюдную пустыню, все находящиеся здесь деревни — уничтожаются.»; из дневника другого немецкого военнослужащего: «Весь сектор наступления отошел на 100 километров, при этом сжигаются почти все селения, чтобы русские не имели возможности в них укрепиться.» — «Сталиногорск 1941»]

 

А Богородицк все еще горит. Грохочет артиллерийская канонада. Когда на секунду стихают порывы ветра, слышится частая трескотня пулеметов.

Метель такая, что ничего не видно за три шага. В эту ночь Богородицк должен быть взят. Может, он уже взят, но донесений все еще нет. Генерал Голиков отправляет вперед одного из своих штабные командиров.

Через секунду командир скрывается за метелью. Все сильнее и сильнее доносится артиллерийская канонада. Теперь сплошное зарево заняло весь горизонт, и даже летящий крупными хлопьями снег на фоне его кажется красным.

 

Утром наши части во главе с полковником Немудровым [прим.: Г. М. Немудров — командир 326-й стрелковой дивизии 10-й армии Западного фронта — «Сталиногорск 1941»] ворвались в Богородицк. Улицы дымились. То там, то здесь возвышался одинокий, сохранившийся от пожара дом. В одном из этих домов бойцы нашли семерых немецких солдат, полураздетых, напившихся с вечера и продолжавших спать во время боя. Это было бы невозможно в июле, мало вероятно в сентябре и возможно сейчас. Они стоят посиневшие, дрожащие от холода и страха. Они боятся, что их расстреляют. Их не расстреливают, хотя по всей человеческой справедливости они только этого и заслуживают. В подвале одного из сожженных домов только что, вот сейчас, нашли трупы запертых там и заживо сожженных немцами четырнадцати наших взятых в плен красноармейцев.

Два красноармейца ведут по улицам выжженного города семерых немцев. Они ведут их далеко в тыл, через сожженные города и деревни, через разрушенные села. Они поведут их и доведут, потому что таков приказ, но они с удовольствием, не сделав и трех шагов, воткнули бы, штык в глотку каждого из этих мерзавцев. Они поведут их через сожженные деревни, мимо женщин, которые будут проклинать немцев и плевать им в глаза, они должны будут защищать их от народного гнева, от стариков, которые готовы повесить их на первом дереве или задушить своими руками. Красноармейцам захочется зайти в избу погреться, но они должны будут взять с собой в избу этих семерых негодяев, которые день или два назад вытащили из этой избы все, что смогли, и повесили на стропилах ее хозяина.

Красноармейцы доведут их, потому что таков приказ, но я не знаю, у кого из нас поднялась бы на конвоиров рука, если бы они не выполнили этого приказа.

Да, их — эту немецкую мерзость — нельзя назвать людьми. Нельзя, и не надо.

[Прим.: см. например, дневник старшего ефрейтора 5-й роты 35-го мотопехотного полка 25-й моторизованной пехотной дивизии Германа Шварца за 3 декабря 1941 года: «Партизанская война усиливается. Наконец-то берутся за это железной рукой. Уже давно пора. У меня одно сознание: я вспомнил о смерти Эрвина, неужели и я тоже так останусь лежать на поле, поэтому я заранее отдаю возмездие в десятикратном размере. Я так озлоблен против этой презренной русской сволочи, что я бы их совершенно истребил. Однажды я стоял на посту.... Так сгорело все это отродье — в доме было еще 6 человек. Я уверен, что если бы все так поступали, то партизанская война скоро исчезла бы. Страх перед немецким солдатом должен быть больше, чем страх перед комиссаром. Тогда было бы покончено с партизанами.» — «Сталиногорск 1941»]

 

* * *

Я лечу обратно на связном самолете Олейникова. Сверху как-то особенно хорошо видны эти сожженные города и деревни, эти провалившиеся крыши и обугленные трубы.

На дорогах валяются немецкие броневики и машины, много броневиков и машин, — и все-таки мало, надо больше, больше, как можно больше, — до последнего.

В придорожных канавах валяются окоченевшие трупы немцев — трупов много, очень много, и все-таки мало, мало, надо больше, как можно больше,— до последнего.

 

К. Симонов.
Западный фронт, войска генерала Голикова [прим.: 10-я армия — «Сталиногорск 1941»].

 

Источник: Симонов К. М. Дорога на Запад (Михайлов — Епифань — Богородицк) // Красная звезда № 296 (5051) от 17 декабря 1941 года. — С. 2.


Об авторе

Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (28 ноября 1915, Петроград — 28 августа 1979, Москва) — русский советский прозаик, поэт, киносценарист, журналист и общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1974). Лауреат Ленинской (1974) и шести Сталинских премий (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950). Участник боёв на Халхин-Голе (1939) и Великой Отечественной войны 1941—1945 г.г., полковник Советской Армии. Член КПСС с 1942 года. Заместитель генерального секретаря Союза писателей СССР. Подробнее...

На фото: К. М. Симонов, 1942 год. Источник: Музей братьев Лизюковых в белорусско-славянской гимназии № 36.

К. М. Симонов. Разные дни войны: Михайлов, Епифань, Богородицк

В экстренном утреннем сообщении говорилось, что вчера вечером нашими войсками освобожден город Михайлов. Михайлов в каких-нибудь ста километрах от Рязани, и я, посоветовавшись с ребятами, решил, чем нам сидеть здесь, лучше поехать в Михайлов, сделать хоть какой-нибудь материал, — а там будет видно. На том и порешили.

...

Михайлов был первым городом, взятым на этом направлении 10-й армией генерала Голикова. Командование армии на рассвете уехало вперед, к Епифани, которая, по слухам, была взята вчера вечером, а здесь оставались только политотдел и часть штаба.

Никогда не забуду того радостного чувства, с которым я въезжал в Михайлов. Этот город, таким, каким он был в то утро, стал для меня первым явным свидетелем разгрома немцев. Маленький городок был буквально забит машинами, танками и броневиками, целыми и изуродованными. Грузовики, штабные машины, автобусы стояли в каждом дворе. Мотоциклы и велосипеды валялись целыми сотнями. У дорог и в снежных полях вокруг города торчали десятки брошенных орудий.

Город был сильно побит артиллерией, многие дома сожжены или разрушены бомбежкой. Михайлов, как нам сказали, был обойден с двух сторон и взят в жестоком бою. Именно этим и объяснялось такое большое количество брошенной немецкой техники.

Мы с Высокоостровским пошли искать политотдел, а фотокорреспонденты, сговорившись встретиться с нами через час, двинулись снимать город. В политотделе сказали, что сейчас несколько машин двинется вдогонку за командующим. Мы с Высокоостровским договорились, чтобы нас взяли.

Высокоостровского пристроили в ЗИС к начальнику штаба, а меня посадили к адъютанту в открытую «бантамку».

К этому времени прошло уже больше часа, а наши фотокорреспонденты все не появлялись... Я оставил им в политотделе записку, чтобы они ехали вслед за нами на машине, которая повезет газеты, и мы двинулись. Уже на выезде на перекрестке мы увидели толпу жителей, которых снимали Бернштейн и Темин. Но машины были чужие, задерживаться мы не могли, и я успел только крикнуть ребятам, чтобы они ехали вдогонку за нами.

Мы ехали из Михайлова по зимней дороге вслед за наступающей армией. Армия Голикова в эти дни проходила по пятнадцать-двадцать километров в сутки, и дорога представляла собой незабываемое зрелище: она была буквально запружена брошенными немецкими машинами, орудиями, танками, броневиками. Особенно много было транспортных машин, на которых ездила немецкая мотопехота. Стояли сильные холода, у немцев замерзала вода, и они бросали машины посреди дороги.

Жители, которые были этому свидетелями, рассказывали мне, какие свалки разыгрывались на дороге из-за мест в машинах. Немецкие пехотинцы заставляли танкистов переливать бензин из танков в транспортные машины, чтобы на них могло уехать как можно больше людей. В плен наши бойцы брали неохотно. Да и трудно было их за это упрекать: войска шли через деревни, сплошь, дотла сожженные немцами. По сторонам от дорог была обгоревшая, черная пустыня, только трубы да печи, да изредка одинокие полуразрушенные дома. В деревнях стояли виселицы, с которых иногда только что, иногда несколько часов назад сняли повешенных немцами людей.

Хотя сами по себе те немцы, которых все же брали в плен, имели в этот день жалкий вид и лично во мне не вызывали чувства ненависти, но они воспринимались в сочетании со всем окружающим, с этими пепелищами, которые они оставили на нашем пути. И все это, вместе взятое, вызывало жгучую ненависть у всех нас.

* * *

Оторвусь от дневника.

В одном из моих фронтовых блокнотов сорок первого года, связанном с началом нашего декабрьского наступления под Москвой, есть запись, очевидце, первый набросок так и не написанных потом стихов: «Этого хочет народ, и будет так, как хочет народ, а немцы лгут, их народ не хочет этого, и наоборот - тот, кто хочет этого, - не немец, он фашист, и только...»

Да, я называл тогда немцев немцами, и только так всюду и писал: немцы, немецкая армия. И дневники не принадлежат к числу сочинений, в которых можно задним числом менять терминологию.

Но с другой стороны, судя по этой же старой записи, хотя ненависть оставалась ненавистью, а все-таки, несмотря на нее, что-то слишком сильно с детства укоренившееся в сознании даже тогда мешало мне поставить знак равенства между словом «немец» и словом «фашист».

В дневнике сказано, как выглядела картина отступления немцев там, где я был, в полосе действий 10-й армии, южнее Москвы. С поправками в ту или другую сторону похожие на эту картины были и на других дорогах немецкого отступления. Известное представление об этом дает лежащий передо мной дневник одного из немецких офицеров, дивизия которого отступала от Москвы на совсем другом участке, не южнее, а севернее Москвы, в те же самые декабрьские дни. Этот дневник, попавший нам в руки в разгар зимних боев сорок первого — сорок второго года, переводился тогда же, наспех, на фронте, но даже сквозь этот торопливый перевод чувствуется, что автор дневника был человеком литературно одаренным и наблюдательным. Мне хочется привести некоторые из его записей для того, чтобы картина декабрьского немецкого отступления от Москвы или хотя бы некоторые черты ее возникли такими, какими они виделись оттуда, с той, с немецкой стороны. В таких случаях увиденное с двух разных точек зрения становится еще наглядней. Вот как выглядят некоторые из этих записей: «...Сознаем невозможность удержать линию обороны. Предполагается дальнейший отвод сил... Привезли около восьмидесяти человек, сорок из них с обморожениями второй и третьей степени... От усталости люди падают прямо там, где они стоят. Что же будет дальше? Ни одного свежего человека, который мог бы стать на место того, кто сегодня выйдет из строя. Неужели нет дивизии, которая могла бы нас сменить... Саперы взрывают танки и зенитные орудия... Тыловые части отходят согласно приказу и поджигают оставленные деревни. Пламя освещает ночное небо... Приказано оставить позиции завтра утром. Все это очень горько. Мы практикуем род боя (очевидно, отступление. — К. С.), в котором никогда не упражнялись... И вот приходится отказываться, оставлять на произвол судьбы землю, которую мы завоевали в нашем победоносном движении вперед. Боже мой, боже мой! В чем мы провинились, что на нашу долю выпало такое. Наше положение критическое. Возникает опасность быть отрезанными. Требуется не терпящее отлагательства отступление. Идем всю ночь напролет. Отходить придется, возможно, с боями. Внутренне мы готовы к этому. Положение неизвестно. Большинство телефонных проводов не работает, не перерезал ли их противник... С трудом спускаемся на автомобилях с крутого склона. Одно штурмовое орудие взорвано, о судьбе второго ничего не известно. Встречи с тоже отступающими полками создают первые пробки, но полнейшая неразбериха ждет нас лишь в следующем селе. Хлынули части многочисленных, откатывающихся назад дивизий, запрудили путь. В танки заправили по пятьдесят литров горючего, достаточно гранаты, чтобы все запылало. Кверху поднимается столб огня высотой в метр. Машина стоит, охвачена ярким пламенем. Таким образом, все, что не может быть взято с собой и что не должно попасть в руки большевиков, уничтожено. На дороге остается несколько орудий первого дивизиона. Измученные лошади не могут больше тащить повозки и околевают. Противотанковая рота потеряла несколько пушек и обозных повозок. От некоторых автомашин приходится отказываться из-за недостатка горючего. Нас нагоняет взвод тяжелых пехотных орудий. На последнем крутом склоне орудие проваливается в глубокую яму, его больше не спасти. Взрываем... Попадаем в страшную неразбериху. На дороге то там, то здесь валяются ящики с боеприпасами, ящики со снарядами. Еду дальше. Они лежат уже горами... Какие потрясающие картины встают перед нами. Я думаю, что я видел подобное только в походе на Запад при отступлении французских войск. Разбитые машины. Рассыпанные патроны... Моральное состояние и дисциплина при этом отступлении подверглись тяжелым ударам... Представляются невероятные картины: совершенно опустившиеся фигуры бродят повсюду в непристойном виде, как бродяги, как последняя сволочь... В 267-й дивизии дело дошло даже до кровавой потасовки...»

Все эти записи сделаны в течение десяти дней между седьмым и семнадцатым декабря 1941 года, примерно в то же самое время, о котором идет речь у меня в дневнике. Я привел их еще и потому, что все это, происходившее на другом фланге в Московской битве, почти дословно подтверждает рассказы жителей о немецком отступлении, которые я своими ушами слышал, двигаясь от Михайлова до Епифани.

* * *

Возвращаюсь к дневнику.

...Не доезжая до Епифани, мы догнали полковника Немудрова — офицера для поручений при командующем армией. У него сломалась машина, и его подсадили к начальнику штаба, а Высокоостровского высадили и оставили на дороге ждать какой-нибудь другой машины.

К вечеру мы проехали через Епифань. Город был почти целиком сожжен и еще дымился и тлел. Так же как и Михайлов он был забит брошенными немецкими машинами, главным образом транспортными.

В Епифани командующего армией не оказалось. Он был уже где-то впереди, под Богородицком, где шел бой.

Мы ехали все дальше и дальше, пробираясь среди обломков и остовов брошенных и сожженных машин. Наконец мы остановились в какой-то деревне, из которой немцы ушли четыре часа тому назад. Она еще догорала, и со всех сторон над снегом плясали языки пламени. Мы зашли в чуть ли не единственную уцелевшую избу. Там грелось уже несколько человек.

Хозяйка избы со всхлипываниями стала рассказывать, как немцы выгнали всех на мороз, и как зажгли деревню, и как убили ее соседа, который хотел потушить свой дом. Говоря все это, она скоблила ножом стол, за который мы хотели присесть, чтобы перекусить.

— Не садитесь, погодите, они тут на столе спали, — говорила она. Погано тут, погано!

Она все говорила, и всхлипывала, и металась от стола к печке, где варилась картошка.

— Вот все варю и варю, все идут и идут наши, — говорила она, продолжая всхлипывать. — Всю картошку сварю, пока все не пройдут.

Пробыв в этой деревне полчаса и узнав от командиров, что командующий поехал дальше, вперед, мы двинулись вслед за ним.

Был сильный ветер. Все вокруг заметало снегом. Сквозь снег уже недалеко виднелось зарево. Это горел Богородицк. Слева и справа по всему горизонту было видно еще несколько зарев, не таких больших. Немцы, уходя, сжигали вокруг все, что успевали сжечь.

* * *

Еще раз прерву себя, чтобы дополнить эту картину взглядом на нее с той, немецкой стороны.

«...Устоять или погибнуть. Третьего в эту русскую зиму быть не может. Если село запылает, то этот огненный столб, во исполнение приказа фюрера, покажет летчикам и нашим соседям, что здесь до последнего патрона сражались немецкие солдаты», — писал в дневнике все тот же молодой немецкий офицер, скорей всего мой ровесник или почти ровесник.

До последнего или не до последнего патрона они сражались — с этим, наверное, в разных местах бывало по-разному, но что они повсюду старались сжечь все до последнего дома — этому я был свидетель.

...Еще через час, то садясь в машину, то вылезая из нее, мы добрались до какой-то деревни, которая тоже была вся в догоравших развалинах. Посреди нее стоял один целый дом, как потом оказалось — сельсовет. Возле этого дома, красный от мороза, в сбитой набок шапке и расстегнутом полушубке, стоял командующий 10-й армией генерал Голиков и разносил какого-то командира, который спрашивал, куда ему вести свою роту и где находится его полк.

— В Богородицке ваш полк! — кричал генерал. — В Богородицке!

— А куда же идти? — спрашивал командир.

— А вот зарево. Там бой идет. Туда и идите.

— А по какой дороге?

— Ни по какой дороге! — кричал Голиков. — А просто идите на зарево и дойдете. Бой там идет. Поняли?

И люди шли мимо него и уходили куда-то в метель, в сторону зарева.

Начальник штаба армии генерал Дронов, обратившись к Голикову, спросил его, какие части там, впереди.

— Все, что впереди, в Богородицке, — сказал Голиков.

— А ведь полк, — Дронов назвал номер полка, — еще не подошел сюда. Сейчас здесь впереди вас ничего нет, товарищ командующий!

— Разведка есть! — сказал Голиков. — С меня довольно. Разведка впереди. Поняли?

Он увидел приехавшего с нами полковника Немудрова и сказал ему:

— Немудров, мне то сообщают, что уже взяли Богородицк, то сообщают, что еще не взяли. Ничего не понимаю. Скорей всего еще не взяли. Так вот отправляйтесь и берите. Тут до него километров восемь. Двигайтесь.

Немудров откозырял и пошел, но вернулся с дороги.

— Товарищ командующий, какой пропуск?

— Пропуск? - переспросил Голиков. — Богородицк! Сегодня пропуск Богородицк. Идите!

Несмотря на все то мрачное, что мы видели за этот день, — сожженные и полусожженные города, зарево горящих кругом деревень, несмотря на лютый мороз и буран, все-таки во всем этом было что-то яростное и веселое. Мы наступали, наконец-то наступали! Об этом говорили и оставляемые немцами пожарища, и их валявшиеся повсюду машины. Это чувствовалось и в голосе генерала, и даже в той неразберихе, которая творилась кругом.

Выбрав минуту, я подошел к Голикову и представился как корреспондент «Красной звезды».

— Очень хорошо. Посмотрите, как мы тут воюем, — сказал он.

Начавшийся было разговор прервал какой-то командир, который привел только что пойманных на окраине этой деревни двух немцев. Видимо, они отстали от своих и, обледеневшие, со зла стали в темноте поджигать какую-то еще оставшуюся там целую избу.

Генерал подошел к пленным. Они были в ботинках и шинелях, в натянутых на уши пилотках.

— Из какой дивизии? — спросил генерал.

Ему ответили.

— Что, поджигали? — спросил Голиков.

Подтвердили, что поджигали. Поджигателей было приказано расстрелять. Их куда-то увели, а генерал ушел в дом. Дом состоял из двух частей: одна, кажется, была жилая, а другая представляла собой что-то вроде огромного сарая с печью внутри. Там на земляном полу уже лежало вповалку несколько командиров. А ил печи торчало два бревна: по мере того как они прогорали, их совали все глубже и глубже в печь. На дворе было не меньше тридцати градусов. Двери сарая были сорваны с петель, окна выбиты, но все же по крайней мере сверху не сыпал снег и меньше задувал ветер.

У меня не было с собой ни сухаря, ни крошки хлеба, вообще ничего. Я лег поближе к печке, примостившись так, чтобы, поворачиваясь, можно было греть то спину, то грудь. Кто-то из соседей поделился со мной замерзшим куском хлеба. Засунув в печь ведро, в нем топили снег и пили из него чуть теплую грязную воду с плававшей в ней соломой. Я так устал и намерзся за день, что все-таки уснул, иногда сквозь сон переворачиваясь.

Когда я проснулся через три часа, уже рассвело. Я встал и обошел деревню. От нее почти ничего не осталось. Не сгорело только три избы в разных концах. За ночь люди наскоро завалили сверху обгорелыми бревнами и соломой подполы, чтобы там можно было ютиться и спать. Сюда, в эту деревню, сошлись люди еще из нескольких окрестных деревень, сожженных совсем, дотла. Но в трех оставшихся избах было так мало места, что туда устроили греться лишь женщин с детьми, а все остальные только заходили по очереди погреться с краешку и снова выходили на мороз.

Я минут пятнадцать походил по деревне, еще не решив, что же мне теперь делать и как добираться до Богородицка. В это время из дома сельсовета вышел Голиков. Он был с утра начисто, досиня выбрит. Вместе с ним вышел начальник штаба, с которым я вчера ехал. О Богородицке все еще не было окончательных сведений. По одним слухам, он был взят, по другим — еще нет.

— Поезжайте, — сказал Голиков генералу Дронову. — Если Богородицк взят, сообщите мне, а если еще не взят, возьмите.

Я попросил у него разрешения поехать с начальником штаба.

— Поезжайте, поезжайте, — сказал он торопливо.

Метель так замела все дороги и все еще продолжала мести с такою силою, что ехать дальше на машине не было никакой возможности. Появились какие-то санки, и мы втроем — Дронов, его адъютант и я — поехали по направлению к Богородицку. Адъютант правил лошадью, а мы сидели за его спиной в санях, Все кругом замело сплошной белой пеленой. Сани мотало из стороны в сторону и заваливало то в один, то в другой кювет. На дороге стояли взорванные немецкие броневики. Сквозь метель брели вперед небольшие группы бойцов — то ли пополнение, то ли отставшие. Метель не утихала. Проселочная дорога петляла во все стороны. Проехав часа полтора и уже приближаясь к Богородицку, мы встретили ехавшие нам навстречу сани. В них сидел бурый от мороза полковник Немудров — тот самый, которого командующий накануне отправил брать Богородицк.

— Ну как? — спросил его генерал.

— Взяли. Ночью. И еще километров на восемь отогнали дальше. Бой идет, сказал Немудров. — Я четыре донесения послал вам с пешими.

— Ни одного не дошло, — сказал Дронов.

— Наверно, заблудились связные, а может, замерзли, - сказал полковник. — А вы куда?

— Хотели туда. А теперь поедем обратно, — сказал Дронов.

Мы завернули сани и поехали обратно вслед за полковником.

Через полтора часа мы вернулись в штаб. Там я наконец зашел во вторую, теплую, половину сельсовета погреть окоченевшие руки, и мы с Немудровым, который тоже вторые сутки ничего не ел, разодрали пополам остатки перезрелой курицы.

Я колебался, что мне делать: то ли оставаться здесь, то ли со своими первыми впечатлениями, пока они интересны для газеты, срочно добираться до Москвы. В этот момент случилось сразу два события: наконец приехал на каком-то попутном грузовике Высокоостровский и прилетел и сел у окраины деревни летчик с пакетом из штаба ВВС армии. Голиков сидел за столом и писал донесение, чтобы отправить его с летчиком. Я решился и, подойдя к члену Военного совета армии, попросил его высадить из самолета бортмеханика и посадить в самолет меня, чтобы я мог сегодня же попасть в Москву и сделать корреспонденцию для газеты. Он с минуту колебался, но потом, видимо понимая, что такое газетная спешка, решительно сказал:

— Ладно, снимем бортмеханика.

Летчик, выслушав это приказание, поморщился, посмотрел на меня и сказал:

— Хорошо. Только имейте в виду, вчера у меня уже один самолет сожгли, больше не хочу! Так что хоть голову себе отверните, а когда полетите, сразу смотрите во все стороны!

Голикову не терпелось ехать вперед, и он приказал передислоцировать командный пункт в Богородицк. На деревенской улице стала строиться колонна уходивших туда машин. Высокоостровский оставался у Голикова: он хотел сделать для газеты статью обо всей операции. 

Я было уже двинулся вслед за летчиком, как вдруг в дверь избы вместе с ворвавшимся паром вошел человек в черной кожанке, с очень знакомым лицом.

— Комиссар штаба такой-то дивизии, — громко отрапортовал он.

Его, видимо, ждали, и он сразу прошел к Голикову.

Я силился вспомнить, кто же это, но вспомнил только через минуту, когда он, уже возвращаясь, снова прошел мимо меня. Да ведь это же Балашов, старший политрук, комиссар того полка, в котором я был в Одессе вместе с Халипом! Я узнал Балашова, а он меня.

— Как ты сюда попал? — спросил я его.

Он ответил, что был в четвертый раз ранен и эвакуирован из Одессы, а потом, после госпиталя, — попал сюда.

— Заезжай к нам в дивизию, — торопясь, говорил он на ходу. Его уже ждала машина.

Я вспомнил, в каком аду он был под Одессой, и порадовался, что он уцелел, выжил и вот воюет теперь здесь, под Москвой...

* * *

Комментируя свои дневниковые записи о боях под Одессой, я уже писал и о дальнейшей судьбе, и о трагической смерти Никиты Алексеевича Балашова. Напомню здесь только, что со дня нашей последней встречи с ним, под Москвой, когда я так обрадовался, что он уцелел там, в Одессе, и стоит передо мной живой и здоровый, жить на свете ему оставалось не так уж много, всего полтора года. Война мерит людские жизни на свой аршин, могла отмерить и еще короче.

Погиб и один из двух моих спутников, с которыми мы ехали на санях к Богородицку. Об этом я узнал несколько лет назад из письма бывшего начальника штаба 10-й армии генерал-лейтенанта в отставке Николая Сергеевича Дронова: «...Хорошо помню разрушенный, забитый немецкой техникой Михайлов, где мы с Вами встретились. Помню путь на Епифань и село Колодези, где мы догнали генерала Голикова. Из Колодезей мы с Вами и моим адъютантом Букреевым выехали к Богородицку. Помню, как, оставив из-за метели на дороге машину, мы пересели в сани. Букреев правил лошадью. Несколько слов хочу сказать об этом чудесном парне. Еще будучи моим адъютантом, но в другой части, когда я командовал дивизией при освобождении последнего, Уваровского района Московской области, он был ранен. По выздоровлении, вернувшись из госпиталя, он рвался на передовую, тяготясь своим адъютантским положением, и ему удалось уговорить меня, и я направил его на окружные танковые курсы. Он кончил их и погиб в бою. Правильно делаете, что пишете о войне, о которой забывать нельзя. Надо, чтобы книг о тех страшных и суровых годах было еще больше. Того, кто скажет, что писать об этом уже хватит, что пора забыть, не ворошить старого, я назову предателем, потому что если забыть это, значит надо забыть и то, что принес человечеству фашизм. Забыть — это значит уже почти простить. А разве это возможно?..»

* * *

Возвращаюсь к дневнику.

...Машины со штабом начали выезжать из деревни. Мы с летчиком шли по заметенному снегом картофельному полю к самолету. На задах, у плетня я увидел двух расстрелянных вчера поджигателей. Они лежали, неуклюже поджав под себя ноги. Женщины равнодушно проходили мимо них.

Мы сели в самолет и поднялись. Видимо, жители этих мест сильно натерпелись от немецкой авиации, потому что наш У-2, летевший с примусным шумом на высоте десятка метров, заставлял шедших по дороге с узлами, с котомками и санками женщин разбегаться и ложиться в снег. И лишь потом, когда мы уже пролетали у них над самыми головами, они узнавали своих, вскакивали и начинали махать нам руками.

В первый раз мы сели у Епифани, где летчику надо было взять еще один пакет. Я полчаса прождал его, приплясывая у самолета, а он, вернувшись и, очевидно, опять вспомнив, как его вчера подожгли, снова сказал мне, чтобы я как следует смотрел по сторонам. Я, разумеется, так и делал.

Примерно через час мы сели в Михайлове. Как выяснилось, летчик, с которым я прилетел, дальше лететь был не намерен и не имел на это приказания. Одновременно с нами на другом У-2 прилетел и сел рядом какой-то рослый летчик, немолодой и начальственного вида. К его У-2 подъехала «эмка», и я, увидев это, попросил его подвезти меня до ВВС армии. Не туда ли он едет? Летчик согласился меня подвезти и сказал, что едет именно туда, что, впрочем, было неудивительно, ибо он оказался командующим ВВС 10-й армии генерал-майором Богородецким. Штаб ВВС размещался в Михайлове, в большой комнате одного из сохранившихся домов. В комнате стояли обеденный стол, буфет и несколько фикусов. Дело шло уже к вечеру. Я попросил генерала, чтобы он дал мне самолет до Рязани, где я смог бы снова пересесть на один из двух стоявших у нас там самолетов. Но он сказал, что сегодня по запасу светлого времени этого уже не успеть, а завтра, прямо на рассвете, он даст мне У-2, и я за час с четвертью долечу до Рязани. Рассчитав, что если даже за вечер и ночь я доберусь туда на какой-нибудь попутной машине, то все равно ничего не выгадаю, я заночевал в Михайлове, и на рассвете уже был на аэродроме. После некоторых задержек, связанных с выяснением маршрута: куда приказано лететь сначала и куда потом, — мы сели с летчиком в самолет и поднялись.

Погода была отвратительная. Машину качало вкривь и вкось. Сквозь метель почти ничего не было видно. Но через час с небольшим мы благополучно сели на аэродром в Рязани. Я боялся, что наши самолеты улетели отсюда, потому что как-никак мы отсутствовали уже четвертый день. Но выяснилось, что один из самолетов еще так и не починили, летчик поехал в Рязань за какими-то запасными частями, а второй самолет был исправен, и летчик сидел и ждал нас. Мы позавтракали вместе с ним, и он отправился готовить машину к полету. К двум часам дня у него все было готово, но нас стали уговаривать не лететь. Метель превратилась в буран. Самолет раскачивало ветром даже на земле. Но теперь мне уже было просто необходимо попасть в Москву без новых проволочек, иначе я опаздывал со своей корреспонденцией и моя поездка теряла для газеты всякий смысл. У летчика, видимо, имелись свои соображения, по которым он спешил попасть в Москву и тоже желал лететь во что бы то ни стало. В общем, мы залезли в самолет и полетели.

Хотя У-2 - машина, на которой обычно чувствуешь себя спокойно, в данном случае не могу сказать этого о себе. Видимость была такая отвратительная, что, боясь зацепиться за что-нибудь, мы летели выше, чем обычно, и нас трепало в воздухе как щепку. Когда мы пролетали над Коломной, над трубами ее заводов, были такие дикие порывы ветра, что казалось, мы вот-вот плюхнемся на какую-нибудь крышу. Было и так холодно, а над Коломной с меня сорвало ушанку. Остаток пути пришлось лететь с непокрытой головой, и я тер и бил себя кулаками по лицу и голове, чтобы не обморозиться окончательно.

В пятом часу дня мы сели под Москвой на заметенный снегом аэродром около бывшего авиазавода, на котором я когда-то работал. Я попрощался с летчиком и пошел в штаб авиаотряда звонить в редакцию. Вид у меня был довольно глупый: в полном обмундировании и без шапки. Машину прислали без проволочки, и через час я добрался до редакции. Материал, разумеется, был срочно необходим, и я диктовал его до глубокой ночи. Мой не больно складно написанный очерк «Дорога на запад» все же был одним из первых газетных материалов, в которых рассказывалось о разгроме немцев под Москвой...

* * *

Сейчас, задним числом, справедливость требует добавить, что 10-я армия, в которой я тогда оказался, только что заново сформированная и впервые под Москвой брошенная в бой, практически состояла из одной пехоты с положенной ей по штату артиллерией, но почти без всяких частей усиления.

И если учесть это, то можно без преувеличений сказать, что лишь ценой крайнего напряжения всех физических и нравственных сил солдат и офицеров наших наступавших тогда на этом направлении дивизий удавалось денно и нощно, в мороз, в метель, пешком по снегам без передышки, ежесуточно по пятнадцать и по двадцать километров гнать перед собой отступавших немцев, заставляя их бросать на дорогах технику, вооружение, снаряжение, все то, что еще недавно составляло основу их материального перевеса над нами.

В «Журнале боевых действий» 10-й армии за декабрь 1941 года есть запись о взятии разрушенного и сожженного Богородицка и захваченных в нем трофеях двухстах с лишним немецких транспортных и штабных машинах и девяти зенитных установках.

В этой же записи в объяснение того, почему армия взяла Богородицк на сутки позже, чем это было приказано, достаточно откровенно говорится о трудностях, возникших в ходе наступления: «...Нет регулярного подвоза боеприпасов, горючего и питания. Дивизионный и армейский гужевые транспорты не успевают догонять свои части и отстают. Дивизии находятся в непрерывном движении со дня выгрузки. В результате отсутствия достаточных средств связи для облегчения управления Военный совет армии с двенадцатого декабря с опергруппой выбрасывается к войскам, находясь от линии фронта пять — десять километров, а иногда и впереди. Средства связи со штабами дивизий — почти исключительно направленцами от оперативного отдела и самолетами У-2, которых в армии три, но летают только два. В армии отсутствуют подвижные войска, как-то: танки, автобаты. Из конницы: 41-я кавалерийская дивизия, которая вошла в подчинение, имела сорок процентов к штатному составу. А 57-я и 75-я кавдивизии прибыли неукомплектованными и без седел...»

Я привел эту выписку для полноты картины, которую я тогда наблюдал как корреспондент «Красной звезды». Одно наблюдал, о другом догадывался, о третьем не имел, да и на мог иметь достаточно полного представления.

Вся эта самокритическая запись в «Журнале боевых действий» заканчивалась словами: «Моральное состояние войск Армии хорошее, боевое. Успехи наступления поднимают дух личного состава...»

Эти слова о моральном состоянии войск были такой же святой правдой, как и все сказанное до этого о неполадках.

Наступление шло в трудных условиях, но все-таки оно шло и до поры до времени не останавливалось. Именно это и составляло в ту зиму главную радость для воевавших людей. Да и какие еще радости были на войне? Во всяком случае из тех, что хоть как-то можно было поставить тогда вровень с этой?

 

Источник: Симонов К. М. Сорок первый. Глава двадцатая // Разные дни войны. Дневник писателя — М.: Художественная литература, 1982.

Д. И. Ортенберг. «Дорога на Запад»

(фрагменты из книги Июнь — декабрь сорок первого: Рассказ-хроника — М.: Советский писатель, 1984)

Свой очерк Симонов не писал, а прямо диктовал на машинку. До двух часов ночи. Назвал его «Дорога на Запад».

Очерк удался.

Насмотрелся на разор в отбитых у противника исконно русских городах Михайлове, Епифани, Богородицке, на сожженные дотла села и деревушки и заглянул в их будущее: «Город Епифань. Вернее, то, что было городом Епифанью, и то, что будет городом Епифанью. Да, будет! Потому что исчезнет с земли вся эта фашистская сволочь, все эти убийцы, мародеры, насильники, а русские города, разрушенные ими, восстанут из праха, как они восставали уже не раз, и будут стоять еще века на тех самых местах, где они уже веками стояли».

О чудовищных зверствах гитлеровцев.

И о величии духа советских людей: «В том же Гремячем односельчане еще не успели похоронить только что снятых с виселиц пятнадцать человек своих родных и соседей. Эти люди не хотели быть холуями у немцев. Они вели себя с достоинством русского человека, а этого было достаточно, чтобы немцы их повесили и не давали снять с виселиц трупы до своего ухода».

**

Симонов уже достаточно повидал пленных гитлеровцев — и на Западном фронте, и в Крыму, и на Севере, но никогда не писал о них с такой взрывной ненавистью и даже проклятием, как в этот раз: «Два красноармейца ведут по улице выжженного города семерых немцев. Они ведут их далеко в тыл, через сожженные города и деревни, через разрушенные села. Они поведут их и доведут, потому что такой приказ, но они с удовольствием, не сделав и трех шагов, воткнули бы штык в глотку каждому из этих мерзавцев. Они поведут их через сожженные деревни, мимо женщин, которые будут проклинать врагов и плевать им в глаза, они должны будут защищать врагов от народного гнева, от стариков, которые готовы повесить их на первом дереве или задушить своими руками. Красноармейцам захочется зайти в избу погреться, но они должны будут взять с собой в избу этих семерых негодяев, которые день или два назад вытащили из этой избы все, что смогли, и повесили на стропилах ее хозяина. Красноармейцы доведут их, потому что таков приказ, но я не знаю, у кого из нас поднялась бы на конвоиров рука, если бы они не выполнили этого приказа».

**

Невольно вспоминается опубликованное в «Красной звезде» стихотворение Алексея Суркова из его цикла «Декабрь под Москвой»:

Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьем он дал обет:
Беспощадно, яростно казнить
Тех убийц, что рвутся на восток.
Кто его посмеет обвинить,
Если будет он в бою жесток?

**

Жалко было расстаться и с такими строками, ярко рисовавшими обстановку тех часов и минут:

«Генерал Голиков отправляет вперед одного из своих штабных командиров. Командир на секунду задерживается:

— Товарищ генерал, сообщите сегодняшний пропуск.

— Пропуск? Сегодняшний пропуск -- Богородицк. Понимаете — Богородицк! И отзыв тоже — Богородицк, и не возвращайтесь ко мне без донесения о том, что Богородицк взят! Ясно?

— Ясно».

Наконец верстка подписана, полосы ушли в печать, я отправил Симонова в его «картотеку». Так он назвал комнату в редакции, где жил, — она была заставлена ящиками с какими-то карточками.

Но уже в 7 часов утра вместе с фоторепортером Капустянским он вылетел на «Р-5» в только что освобожденный Калинин со сверхсрочным заданием: вернуться сегодня же вечером с очерком и снимками.

— Пойдет в номер! — таким был и на этот раз редакционный пароль. — В номер!

**

В. Хомяков. Рязанский декабрь Константина Симонова

Год сорок первый: смертный снег и ополченцев батальоны. Ни у кого медалей нет – одни лишь только «медальоны»...


Декабрь 1941 года. Советское контрнаступление.

Стояла первая военная зима. После почти полугода оборонительных боёв Красная Армия, наконец-то, перешла в контрнаступление. В числе первых освобождённых от захватчиков городов был и Михайлов. 6 и 7 декабря 1941 года войска 10-й армии под командованием генерала (впоследствии Маршала Советского Союза) Филиппа Голикова в результате ожесточённого боя выбили фашистов из этого города.

Тогда же туда на самолёте, а затем на попутной машине прибыл военный корреспондент газеты «Красная звезда» Константин Симонов. К тому времени он уже был автором известных произведений: стихотворений «Родина», «Жди меня, и я вернусь...», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины...», пьесы «Парень из нашего города». Детство Симонова прошло в Рязани, и потому его приезд на нашу землю был, конечно же, особым. Военкор «Красной звезды» посвятил началу контрнаступления советских войск под Москвой очерк «Дорога на запад». 

Очерк «Дорога на запад» был опубликован в газете «Красная звезда» 17 декабря 1941 года.

События рязанского периода великой битвы нашли отражение и в дневниковой прозе Константина Симонова: «6 декабря началось наше наступление под Москвой. Весь декабрь мне пришлось день за днём летать и ездить на разные участки наступавшего фронта... Оставив сломанный самолёт, который надо было приводить в порядок, мы пересели на попутную машину и добрались до Михайлова. Первый город, взятый на этом направлении Десятой армией генерала Голикова, Михайлов, стал для меня первым и явным свидетелем разгрома немцев. Маленький городок буквально забит танками, броневиками, транспортёрами, автобусами – всего здесь застряло, наверное, не менее тысячи машин. В снежных полях вокруг города чернеют десятки брошенных орудий. Город сильно разбит артиллерией, разрушен бомбёжкой и полусожжён... До Берлина было ещё далеко, так далеко... но Москва уже нанесла первый и страшный удар фашизму...».

Примечательно, что о декабрьских событиях сорок первого Константин Симонов вспоминал и на страницах опубликованного 22 сентября 1972 года в газете «Комсомольская правда» очерка «В свои восемнадцать лет», посвящённого подвигу «огненного тракториста» из Михайловского района Анатолия Мерзлова: «И вот я за двести двадцать километров от Москвы, в селе Прудские Выселки, в окрестностях старого русского города Михайлова, в котором я был… в декабре сорок первого, в то утро, когда армия Голикова выбила оттуда войска Гудериана…По правде говоря, глядя на нынешний Михайлов, я не мог вспомнить, где что тогда, в сорок первом, происходило в нём и вокруг него… В нём и реки-то, как мне помнилось, не было, был только лёд, и на льду, так же, как и на улицах, – сожжённые и целые немецкие машины и танки, а в воздухе запах войны: гари, бензина, пороха. В том давнем, зимнем городе не было бетонной стелы на въезде с надписью: «Воинам 10-й армии, освободившим г. Михайлов. 6-7. ХII. 1941...»… А через город, в трескучий мороз, нахлобучив ушанки и подняв воротники шинелей и полушубков, шли солдаты... чьи имена сейчас вписаны в историю города… Я зашёл в Михайловский райвоенкомат, и там мне сказали, что в боях за Михайлов погибло 246 человек, что они похоронены в Михайлове и вокруг него в двенадцати братских могилах…»

Эти свидетельства военного писателя давно уже стали историей, и всё же их дыхание ощущается и поныне. Ясно помнятся и стихотворные строки Константина Симонова, созданные им в немеркнущие сороковые годы, в том числе и на рязанском материале:

Вот где нам
посчастливилось родиться,
Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли
Ту горсть земли,
которая годится,
Чтоб видеть в ней
приметы всей земли.
Да, можно выжить в зной,
в грозу, в морозы,
Да, можно голодать
и холодать,
Идти на смерть...
Но эти три берёзы
При жизни никому
нельзя отдать.

Источник: Хомяков В. Рязанский декабрь Константина Симонова // Рязанские ведомости № 232 (4035) от 9 декабря 2011 года.
 

Категория: Факты, оценки и мнения | Добавил: Редактор (17.07.2016) | Версия для печати
Просмотров: 734 | Теги: Симонов, декабрь 1941 года, красная звезда
Похожие материалы:

Уточнить или дополнить описание, сообщить об ошибке.
Ваш комментарий будет первым:
avatar
для детей старше 12 лет
Поиск
В этот день
Не произошло никаких примечательных событий.
Теги
1942 год химкомбинат Пырьев 1950-е годы советские мемуары Советская площадь Мартиросян 18 ноября 1941 интервью 1930-е годы 21 ноября 1941 27 ноября 1941 24 ноября 1941 239-я стрелковая дивизия Сталиногорская правда Соцгород 1941 год ЦАМО наградные листы комиссары 25 ноября 1941 Сталиногорск-2 кавалеры ордена Красного Знамени РГАКФД комсостав медицинские работники кавалеры ордена Красной Звезды 19 ноября 1941 ул. Московская Яковлев Сталиногорцы Nara аэрофотосъемка 1943 год награжденные медалью «За отвагу» 26 ноября 1941 немецкое фото 17 ноября 1941 советские карты 16 ноября 1941 20 ноября 1941 108-я танковая дивизия 22 ноября 1941 23 ноября 1941 пехота Рафалович советские документы Коммунар 15 ноября 1941 немецкие преступления артиллеристы Сталиногорская ГРЭС 1939 год 112-я пехотная дивизия ноябрь 1941 года декабрь 1941 года 41-я кавалерийская дивизия нквд митрофанов 28 ноября 1941 180-й стрелковый полк НКВД исследования зенитчики Чумичев Документальная проза сталиногорское подполье 12 декабря 1941 Мелихов Донская газета 330-я стрелковая дивизия ул. Комсомольская Связь времен Гато июль 1941 года октябрь 1941 года Новомосковская правда 30 ноября 1941 немецкие документы советские военнопленные 10 декабря 1941 1940-е годы братская могила 1944 год 172-я стрелковая дивизия 4-я танковая дивизия 167-я пехотная дивизия 11 декабря 1941 Владимиров ЦГАМО 2-я гвардейская кавдивизия 13 декабря 1941 14 декабря 1941 29-я мотопехотная дивизия 161 УР РГВА 328-я стрелковая дивизия 12 огмд 1945 год Кислицын Белова
Комментарии
Возможно, он же:
- ефрейтор
Возможно, он же:
капитан Сидоров Анатолий Петрович (род. 1909 в г. Череповец Вологодской области), командир 1101-го стрелкового полка 326-й стр...

Возможно, это он же - https...


Статистика
Вход на сайт
Сталиногорск 1941 | Все материалы сайта доступны по лицензии Creative Commons Attribution 4.0